Моя бабушка, перебирая документы своей мамы, наткнулась на старый, пожелтевший от времени военный билет. Среди строгих записей и печатей, словно яркий цветок, выглядывала фотография. На ней была ее мама, совсем юная, в пилотке. Но пилотка эта держалась на голове как-то небрежно, словно не желая подчиняться строгим армейским правилам. Бабушка улыбнулась, вспомнив, почему так было.

Прабабушка Антонина, чье восемнадцатилетие пришлось на 14 ноября 1941, была девушкой необыкновенной. К этому времени она уже успела окончить сестринскую фельдшерско-акушерскую школу, и с 15 сентября того же года служила медсестрой в эвакогоспитале №3734, в первом хирургическом отделении. А еще у нее были волосы. Длинные, густые, цвета спелой пшеницы, которые прабабушка, ее мать, закручивала на голове венцом. Пилотка, конечно, на такой пышной прическе держалась с трудом.

Начальник госпиталя, человек суровый, но справедливый, не ругал Антонину за это нарушение формы. Более того, он понимал, что для ухода за такими волосами нужно немало мыла. Поэтому вместо положенного одного куска, он выдавал ей два. "Чтобы хватило для мытья твоих длинных и красивых волос, – говорил он, – и не пришлось их обрезать". Эта маленькая деталь, этот жест доброты, сохранился в памяти бабушки как символ того, что даже в суровые военные годы находилось место для человечности.

Победный май 1945 года не принес Антонине долгожданного покоя. Ее, как и многих других, перебросили на японский фронт. Только 15 октября 1945 года, после окончания и этой кампании, она была мобилизована. В военном билете значилось, что она находилась на военной службе все эти четыре года. Но Антонина никогда не признавалась участникам войны, что служила в эвакогоспиталях. Ведь эвакуационные госпитали располагались в тылу, а не в зоне боевых действий. И такое отношение к ее службе, как к чему-то менее значимому, чем служба на передовой, ей было неприятно. Она не хотела ничего доказывать, ничего рассказывать.

Только ее сестра Нина однажды проговорилась. Она рассказала, что у прабабушки на щиколотке есть небольшой, но глубокий шрам. Это след от ранения, после которого прабабушка Антонина была мобилизована. Этот шрам, как и фотография в пилотке, был молчаливым свидетельством ее службы, ее стойкости и ее красоты, которая не смогла покориться даже войне. И теперь, глядя на эту фотографию, бабушка понимала, что за каждой такой деталью, за каждым шрамом, за каждой небрежно надетой пилоткой скрывается целая история, полная мужества и несломленного духа.